добро пожаловать в магическую британию, где «тот-кого-нельзя-называть» был повержен, а «мальчик-который-выжил» еще не надел распределяющую шляпу. мракоборцы отлавливают пожирателей, министерство отстраивает магический мир. сообщество с нетерпением ждем церемонии открытия 83 Чемпионата по зельям. министр приглашает инвесторов из ассоциации. в англии март 1982.
Miroslava Shchukina За время своих поисков Мира поняла, что ее новый мир мало чем отличается от старого. Здесь люди тоже закрывают глаза на кошмары и странные вещи, ставшие обыденностью после войны. Когда первый раз не срабатывает камин в Дырявом котле и Щукиной приходится своим ходом добираться в гостиницу, ей обо всем рассказывают. «Временные меры». Она все знает о временных мерах. Временные меры дожили до ее рождения и скорее всего ее переживут на век.
Alexandra Sokolova А вот Соколовой в своей собственноручно созданной клетке было паршиво. Точнее, ей было «нормально». Такое противное, тягучее слово с большим количеством букв да из трех слогов, за которыми скрыто гораздо большее, чем подразумевающееся «50/50» или «да все окей». И испанца этим словом было не обмануть. Он знал, что Соколова никогда так не отвечает. Она не Дарвин или Хиро, по лицам которых иногда сложно понять, осуждают они тебя или поддерживают, или прикидывают, какой эль взять в пабе.
Edmon Grosso И кто ты такой для этого города, чтобы оказаться на виду? Эдмон знал, как это должно быть, как водят носом по сырой земле министерские волкодавы, как затылок горит от чужих глаз. Да он и был ими, сотни раз был чужими глазами. А может, потому казался мучительно малым простор этой сонной аллеи. А может, потому он не мог удержать на руках расколотую мыслями голову. Оттого, что он сам знал, как все может быть. Оттого, что за углом он ждал встречи, но «никого со мной нет. Я один и — разбитое зеркало».
Felix Wagner — Если он бросится в Темзу... — Феликс медлил, осторожно подбирая слова, точно перебирал свежую землянику — не вся ягода была так хороша, как казалось с первого взгляда. Какая-то могла горчить. С чужим языком это не редкость, скорее закономерность, которая могла стоить жизни. В полумраке черные глаза немца сверкали тёмными топазами, — мне, наверное, нужно будет расстроиться.
Arisa Mori Сами того не понимая, клан охотников на ёкаев научил Арису слишком многому, чтобы молоденькая рыжая лисичка не обернулась не по годам опасным хищником. Принятые ими решения и, в итоге, смерть — стали началом ее пути. Их жизненные силы и кровь — рекой, что невозможно перейти дважды (да и стоит ли?). А привычки, житейские хитрости и уклады, которые изучала месяцами, выслеживая одного за другим как добычу, научили выживать не только как кицуне, но и более...по-человечески.
Наверх
Вниз

HP: Unfettered

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: Unfettered » Омут памяти » i think we're alone now


i think we're alone now

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

i think we're alone now
Хельга и Йоль

https://i.imgur.com/lKaLn69.jpg   https://i.imgur.com/dJFrHBT.jpg
Look at the way
we got to hide what we're doing
cause what would they say
if they ever knew

поздняя осень 1973 ❖ Мюнхенский магический госпиталь

Хельга осторожна, Хельга осмотрительна, Хельга держит лицо и её не в чем заподозрить. Осторожно, осмотрительно и сдержанно Хельга медленно убивает одного из пациентов, на беду свою загремевшего в госпиталь. И ей невдомёк, что в этом здании есть ещё один человек, который следит за теми, кто собирается к праотцам, и не прочь вежливо придержать дверь, чтоб вымелись на тот свет побыстрей.


Отредактировано Geol von Schellendorff (2021-02-04 00:29:31)

+2

2

У нее грустное лицо. Уголки глаз опущены книзу и уголки губ. Об этом нередко шептали голоса за ее спиной в юности и позже, когда она стала взрослой женщиной, в лицо не отваживались сказать, чтобы не обидеть, но Хельга в зеркальном отражении и сама это видела. Возможно это такой вариант анатомии лицевых мышц, которые она терпеливо и с невиданным упорством изучала во время учебы на целителя, возможно это оттого, что поводов грустить в жизни у нее было в разы больше, чем поводов к радости. Когда-то сам этот факт ее расстраивал, теперь же — играет ей на руку. Коллеги считают — она слишком тревожится за пациентов, пациенты видят исполненного сочувствием к ним целителя.
Хельга давно научилась показывать людям то, что они хотят видеть.
Всем, кроме самого важного, безнадежного ее пациента в палате двадцать три. Входя второй раз за время дежурства в затхлое помещение, она улыбается. Она запретила медсестрам и своим помощникам открывать окна в полутемном помещении, аргументировав это вредностью сквозняков и яркого солнечного света для пораженных глаз господина Краузе. Ему, несчастному, и без того немного осталось пребывать в этом мире, не стоит усугублять его состояние новыми напастями.
— Доброй ночи, ублюдок.
Аденауэр морщится от духоты и запаха гниющей плоти, закрывая за собой дверь в коридор. Свет от лампы на прикроватном столике тусклый, но Краузе не видит и его. Хельга вот уже две недели ежедневно закапывает в глаза пациенту неразведенную желчь броненосца и любуется шипением, исходящим из глазниц и судорогой боли, сводящей его неподвижное тело. Зрение его необратимо пострадало после попадания заклинания, но это не мешает целительнице развлекаться. Наготове в ее руке сильное зелье, которое она зальет в глотку Краузе, когда тот, в очередной раз от болевого шока решит устремиться навстречу к небытию.
Не сегодня, ублюдок, еще не сегодня, — Хельга еще не в полной мере насладилась воздаянием пациенту за все его прошлые подвиги. Волшебная палочка в ее ладони испускает слабое сияние, губы шепчут заклинания, окутывающие тело пациента, оплетающие его и прочными нитями привязывающие его душу к искалеченному телу.
Они, ее мучители, держали ее в похожем помещении, в темном, без единого луча света, со спёртым воздухом, без еды, порой без воды, когда, натешившись ее страданиями, забывали о ней. Хельга измученная жаждой радовалась этим дням или месяцам, во мраке она не могла уловить хода времени, когда ее оставляли в покое, до следующей пытки. Когда она совсем изнемогала, что даже не могла кричать, ее швыряли точно тряпичную куклу в ее комнату, где она набиралась сил, под присмотром домовика Аденауэров, перед следующей партией истязательств.
Среди них, ее мучителей, был и он — Мартин Краузе, попавший под отскочившее заклятие изрезавшее ему все лицо и шею, лишив возможности даже самостоятельно дышать. Ничего, Хельга будет дышать за него сколько потребуется. В ночь его поступления в госпиталь Аденауэр отработала уже полторы смены из-за нехватки свободных рук, но увидев знакомое, под кровавой маской, лицо не ушла домой, нет, она все свои оставшиеся силы положила на то, чтобы не дать ему умереть. Смерть от заклятия — слишком легкая, такой Краузе не заслуживал.
Хельга за эти недели успела продемонстрировать ему все то, что он заслуживал, медицинские заклинания, работающие наоборот пришлись невероятно кстати. Заклинание вправления переломов, к примеру, прекрасно работает в обе стороны, если не слишком усердствовать, то внешних следов оно не оставляет.
Какие кости мы еще не ломали на этой неделе? — думает Хельга, присаживаясь в кресло рядом с кроватью и рефлекторно поглаживая рубец на предплечье, оставленный ей годы назад господином Краузе, он в свое время переусердствовал так, что обе кости торчали наружу в окружении кровавого месива из порванной кожи и развороченных острыми отломками мышц.

Отредактировано Helga Adenauer (2021-02-04 01:14:27)

+2

3

Мюнхенский госпиталь - точно забытый пиратский остров, облюбованный сотней банд, не знающих друг о друге. День ото дня они приводят к его берегам свои корабли под изорванными в сражениях парусами, чтобы залатать раны, пополнить запасы воды и снова пуститься в путь. Иногда они оставляют клады.
Йоль бродит по острову в поисках этих кладов. За пиратами он наблюдает с безопасного расстояния, но если они заметят его, беды не будет. Они ему доверяют. Все как один доверяют ему.
Иногда они готовы сами вложить в его руки свои сокровища.
Потому что на нем особенная мантия. Вроде мантии-невидимки, на этом острове - практически она и есть. Мантия стажёра-целителя. Она к нему приросла уже, приклеилась, а если кровью её, белую, забрызгать, она от его собственной кожи становится неотличима.
За дверью в крыле недугов - сокровище, но с ним что-то не так. Поначалу его там и не предполагалось, - Йоль хорошо знает, запомнил приметные знаки на лице, уже видел такое. Страшно, но не смертельно. Если бы пациентом занимался кто-то из старших целителей, если бы даже им занималась Кейли, он давно ушёл бы на своих двоих.
Но он достался Аденауэр.
И Аденауэр что-то делает с ним. Аденауэр подвела его к краю пропасти, вбила в землю крепкий колышек и приковала к нему несчастного подопечного. И вот он стоит там, над пропастью, оскальзывается и падает раз за разом, но повисает на её цепях, и она его втягивает обратно.
Странные развлечения.
Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать? Он и сам здесь не ради того, чтобы умерить чьи-то страдания. Умерять страдания - это так, неминуемое побочное.
Но цепи истираются. Ни один материал, даже самый прочный, не выдержит такой нагрузки.
Никакая жажда жизни не выстоит перед такими пытками.
Не выстоит перед лицом Аденауэр.
Йоль не подозревал в ней чего-то подобного, хотя ведь должен был, ведь видел её в аудитории Боевой магии. Видел её на боевой магии, знал, как владеет она чарами. Вне занятий же была она совсем тихой, молчаливой и печальной - некоторые ребята говорили даже "угрюмая"... На балу танцевала без охоты, но никогда не отказывала и двигалась с неизменной грацией: скромная, аккуратная, безупречная. И он забыл.
У него были оправдания, разумеется.
Во-первых, за девочками с Венери он наблюдал очень мало. Возможностей не было: по большей части их прятали точно чумных, показывая лишь иногда на общих занятиях и на балах.
Во-вторых, во время болезни и те девочки, впечатление о которых он успел составить, истёрлись из памяти, все, кроме Кейли, что все маячила где-то неподалёку.
В-третьих, здесь, в госпитале, в Аденауэр не осталось ничего от той, кто метался по тренировочному залу боевой магии подобно чёрной молнии. Зато фарфоровая её скромность разрослась, тонкой белоснежной глазурью схватилась на ней и теперь, казалось, трещинами пойдёт, если позволит себе Хельга улыбку чуть шире, если брови решится сердито сдвинуть, если руку сожмёт в кулак.
Так, верно и есть.
Йоль стоит в дверях палаты, опершись на наличник, смотрит в спину Хельги, чьи тонкие, но сильные точеные руки пытаются удержать текущие ржавым прахом сквозь мраморные пальцы цепи, и видит, как осыпаются на пол осколки блестящей глазури, являя миру настоящую Хельгу Аденауэр.
- Ты хороша, - говорит он тихо, оглянувшись в коридор: пусто, - Но все кончено, Аденауэр. Отдай его мне.

+2

4

В кресле Аденауэр устраивается свободно спиной прислоняясь к спинке, руку с зажатой в пальцах волшебной палочкой кладет на подлокотник. Тянет время, ждет, предвкушает, наслаждается. Краузе знает, что сейчас начнется, теперь у него выработан условный рефлекс на ее голос, там в магическом банке обучают драконов охраняющих самые глубокие ячейки пропускать служащих и владельцев, вырабатывают у них рефлекс на определенный звук, за которым следует боль.
Много боли. Безмолвное вытянутое в струнку тело мужчины напряжено. Он уже ждет и пытается угадать откуда придут первые всполохи ослепляющего чувства.
Как ждала когда-то Хельга, зажмурившись, сжавшись в комок от страха, ждала и гадала, станут ли ее бить, или пытать заклинанием, или…
Она передергивает плечами от отвращения и посылает заклинание в бок мужчины. Он вздрагивает под хруст ломающихся ребер. Замирает, до краев заполненный напряжением и болью. Когда отломки острые разрывают плевру, в легкое впиваются зубатым краем, и ниже в печень.
Это несколько опасная игра, кровоснабжение обоих этих органов чрезвычайно мощное и можно не успеть спасти мужчину, тем более, когда он уже так ослаблен, но отказать себе в этом удовольствии Хельга не может. К тому же риск только подогревает у нее интерес к игре.
Сломав все двенадцать одно за одним, юная целительница принимается лечить, холодное светлое волшебство выкручивает отломки костей обратно, соединяя разломы, спаивая стенки пораненных сосудов и органов. И при этом ни капли обезболивающей магии, ни заклинания, ни зелья.
Жаль, что нельзя дать этому ублюдку накричаться в волю, он то ее криками наслаждался. Но в госпитале это невозможно, внимание привлечет и убить Краузе придется раньше, чем она планирует.
Боль и без того витает в воздухе, она впитывается в кожу молодой женщины, вдыхается с кислородом, наполняет ее преображаясь в мстительное удовлетворение, когда доходит до сердца.
Новое заклинание и новый хруст. На этот раз тазовые кости. И Хельга довольно долго ждет, позволяя большому количеству крови излиться в полость, там она в скором времени станет источником воспаления, которое само по себе не редкая причина смерти, ведь диагностировать его довольно тяжело. Затем за несколько мгновений до точки невозврата латает кости заклинанием. Со столика берет флакончик с кровевосполняющим зельем и заливает в глотку пациента.
Садится на постель к пациенту. За руку его берет, точно заботливая сестра, желая подбодрить. На деле, желая напугать его еще сильнее, подарив капельку надежды на скорое избавление и тут же ее отобрав.
Сильнее сжимает пальцы на цепях, которыми приковала она Краузе к жизни, к этой постели, к себе. Чувствует, они истончаются, слабеют и однажды оборвутся. Но из рук Хельга их не выпустит.
Голос за спиной заставляет вернуться из мира мучений в реальность. Самоуверенный голос, но обладатель его рыжий мальчишка-стажер. Фон Шеллендорф всего на год или на два ее младше, но судьба заставила Аденауэр слишком быстро повзрослеть, далеко позади оставить ровесников.
Она хочет спросить его, что он делает в отделении недугов от заклятий, почему ушел со своего этажа, почему своих пациентов оставил, но молчит. Даже не оборачивается. Вдыхает и вполоборота голову повернув, чтобы краем глаза ослепительно яркое пятно в дверном проеме увидеть, говорит одно лишь слово.
- Нет.

+2

5

Что ж, будто бы он ожидал от неё иного ответа.
- Нет, - говорит Аденауэр, голос её глух, чуть надтреснут, так отвечает эхо из осеннего колодца, засыпанного вялыми листьями.
Йоль проходит в палату, аккуратно, бесшумно закрывает за собой дверь. Наложил бы чары, да вызовет подозрение: к чему целителям запираться в одноместной палате вместе с пациентом?
Тем более, пациент не то что встать, пальцем шевельнуть уже не способен.
Он остаётся стоять почти у самой двери, уставившись в спину Аденауэр. Взгляд его не тяжёл - хоть обычно он смотрит так, будто способен расковырять кишки, пальцем не дотронувшись, - ничего не выражает, и выражение лица безмятежно и будто безжизненно.
О, конечно он не думал, что она ответит что-то другое.
Но не думала же она, в самом деле, что он - уйдёт?
- Ты разве не видишь, Хельга? Всё кончено, - произносит Йоль тихо, участливо, - Ты не можешь его удержать, он до рассвета не дотянет. Зачем тебе труп, отдай его мне.
Сейчас спросит, с чего она должна делать ему одолжения.
Спросит ведь?
Потом ещё спросит: а какая мне выгода? Что ты, фон Шеллендорф, можешь мне дать?
О, ну я много чего могу дать, Аденауэр, слышишь, как моя фамилия звучит, как эхом металлическим перекатывается под потолками, задевает потемневшие от времени медные цепи люстры, как она падает людям на головы, чтоб придавить их к земле.
Только он не скажет такого: его, может быть, и не стошнит на месте, но к чему портить себе аппетит, коль скоро открываются перспективы сытного ужина?
Не деликатес, конечно: он ведь едва соображает от изнуряющей бесконечности боли, растягивающей его на дыбе бессилия. Не воспоминание о смерти, так, былинка на пожевать бездумно. Но кто знает, что за дикие бездны может таить его разум? Всегда есть шанс нарваться на человека с живым богатым воображением.
- Я уверен, мы можем договориться, - улыбается фон Шеллендорф.
Он уверен, конечно, он ведь умеет. Договариваться, убеждать, внушать уверенность. Хельга, быть может, думает, она - крепкий орешек. Может, она в самом деле такая.
- Думаю, ты не просто так здесь оказалась, и наверняка своим местом дорожишь, - Йоль склоняет голову к плечу, прислушиваясь к шагам в коридоре.
Они приближаются какое-то время, затем начинают удаляться в противоположную сторону.
- Мне моё тоже нравится, - добавляет он, когда звук растворяется в повороте на лестничную клетку, - А вот герру Краузе его место уже в тягость. Во всем важна мера. Не знаю, что за цели ты преследуешь, делая то, что ты делаешь здесь, и спрашивать об этом не намерен. У меня есть свои тайны, ты имеешь право на свои. Но поверь, я очень хорошо знаю смерть, возможно, так же, как ты знаешь боль. И я знаю, что Краузе пора умирать. Ты ведь хочешь, чтобы он страдал до конца? Ты очень близка к той грани, за которой он лишится разума и все страдания его останутся подпалинами на паркете. Когда ты жаришь баклажан на костре, ты ведь не думаешь, будто баклажану больно? Краузе уже почти овощ. Отдай его мне.
Наконец Йоль делает шаг к кровати умирающего, и тень, которую он принёс с собой, плавно движется следом - густая, вязкая, шершавая тень человека, давно протянувшего руку смерти.
Готового стать ей проводником.

+2

6

Хельга голову выше поднимает, подбородок, прежде чем обернуться к незваному на ее личную вечеринку гостю. Она долго смотрит сначала на мантию стажера, затем взгляд грустных глаз переводит лицо. Царапает, скребет эта физиономия рябая, эти волосы огненные сетчатку своей яркостью. Вроде и нет в нем ничего отталкивающего, может даже наоборот, что-то привлекательное есть, но смотреть на такого долго не хочется, чтобы это заметить.
Хельга, однако смотрит, он не оставляет ей выбора. Дверь за юношей закрыта, никто не увидит, что они здесь вдвоем, никто не увидит, что она сделает с ним, если рискнет помешать ей.
— Зачем труп тебе? — спрашивает, сухо, точно в жестяную банку сыпанули горсть песка. Вообще-то ей плевать зачем фон Шеллендорфу трупы, иначе она обратила бы внимание на то, что он вестником смерти выжидает у самых безнадёжных пациентов. Будто предчувствует скорый приход старухи с косой и заявляется понаблюдать за ее работой. У всех свои «предпочтения» и если Аденауэр может удовлетворить здесь свои, то могут и остальные, пока не начинают мешать друг другу. Негласный коллективный договор.
— Дотянет, — не соглашается девушка, - он еще много рассветов переживет, - она хотела сказать увидит, но нет, выжженные желчью броненосца глаза не увидят больше никогда. — Он сильный.
Был сильным, пока она слабыми тонкими своими руками не взялась за Краузе. Был сильным, когда истязал ее, смеялся захлебываясь в собственном удовольствии от ее мук, истязал снова.
Она не задает вопроса, должного по всем канонам сейчас прозвучать. Фон Шеллендорфу нечего ей дать, сколь громкой ни была бы его фамилия. Не даст он ей удовлетворения от праведной мести, тонкого, звонкого, хрустально чистого, точно предрассветный воздух январского утра.
Хельга отпускает из ладоней руку Краузе, почти физически ощущая испытанное им облегчение.
Это не на долго, ублюдок, с тобой мы еще не закончили.
Оборачивает корпусом к рыжему.
Всегда ли ты получаешь желаемое? — невысказанный вслух вопрос во взгляде ее читается, в вопросительно приподнятых бровях. Неужто в словах Йоля ей слышится угроза?
— Место действительно хорошее, — краешки губ изгибаются в усмешке. Вот теперь ей почти интересно, что он скажет дальше. - Да, твое место тебе тоже дорого, где еще собрано сразу столько волшебников, готовых вот-вот перейти последний рубеж, не так ли?
Не только у тебя есть глаза, чтобы видеть и разум, чтобы оценить увиденное, болезненный мальчик с Глассиаса. Хельга мало кого замечала в школе, особенно младших, слишком занята была тем, чтобы не бросаться в глаза самой, но вот этого ослепительно рыжего не заметить сложно, а уж когда он заболел неизвестной хворью и простыни с подушками кровью заливал то вовсе на короткое время стал объектом обсуждений. Пять минут славы.
Никто не ждал, что он вернется. Потом она выпустилась и забыла о нем, пока не увидела однажды в стенах мюнхенского госпиталя в стажерской мантии.
Аденауэр голову на бок склоняет. Самую малость, вид делая будто обдумывает предложение и придя к какому-то заключению волшебница отрицательно качает головой.
— Мера Йоль? Герр Краузе не утолил еще своей жажды… жизни. Мера его еще не полна. – Пауза звенит тишиной пока Хельга воздух в легкие набирает, пропитанный остатками , проблесками чужой боли.  — Мы Целители, Йоль фон Шеллендорф, нам за жизнь пациента надлежит бороться, а не решать, когда ему умирать.
Ей не нравится, что он понял. Понял он и другие смогут, Хельге где-то неосторожность проявила.
— Я все силы положу на то, чтобы удержать его, - говорит девушка, вставая с постели и навстречу Йолю выступает, преграждая ему пусть к ее пациенту. А затем снова столкнуть.
— Ты можешь прийти, когда я закончу, когда все варианты лечения будут испробованы, - последнее она говорит уже для обоих мужчин в комнате, не только для стажера. – Тогда заберешь.

Отредактировано Helga Adenauer (2021-02-04 01:16:14)

+2

7

А глаза у Аденауэр грустные, печаль завернулась мохнатым клубком на самом дне тёмного грозового омута. И смотрит она так, будто бы он заставил её грустить, будто он, Йоль, здесь совсем лишний, и присутствие его ложится на её хрупкие плечи тяжестью всего безжалостного подлунного мира. Что ж, может, так и есть, и не очень-то он здесь уместен, рыжий стервятник, наметивший жертву, присматривающийся к ней безучастно - но жадно. Может он и неуместен, да, но и она неуместна в неменьшей степени. Должна быть целителем, а выступает в роли убийцы. Разве можно так? Разве не приносила клятву не причинять вреда?
А он - разве не приносил?
Зачем труп тебе?
Совсем обесцвеченный голос, не голос - тень звука, шелест колких перьев по мокрому дождливому оконному стеклу. Гонец с безрадостной вестью, которому не очень хочется открывать створку.
Йоль улыбается Хельге в ответ, мягко приподнимает брови, будто они не живого человека делят, уже окрещивая без колебаний трупом, будто они чай собрались пить, и Хельга спрашивает, зелёный он предпочтёт, или чёрный.
- Мне... кое-что от него нужно. То, что ему уже не понадобится. Дорого, знаешь, то, что будет дорого моему сердцу. Как память, - последние слова произносит отчётливо, тяжеловесно.
Ну что ты, Хельга, не жадничай. Тебе смерть, мне - память о ней. Никто не останется в накладе.
Дотянет, - упрямая.
Ты же медик, ну до чего упрямая. Прямо как Кейли - но Кейли совсем иначе. Узнай Кейли, что тут Аденауэр делает с человеком, поди, сама бы отправила его на тот свет. Из жалости.
При мысли о том, что есть, возможно, ситуации, в которых и Кейли согласится убить, Йоль не может сдержать усмешки. Аденауэр может решить, что он насмешничает над ней.
Пусть.
- Он еще много рассветов переживет. Он сильный.
- Какая беззаветная вера, - шепчет Йоль, подходя ближе.
Хельга оборачивается к нему всем корпусом, точно готовая встать на защиту. Смотрит вопросительно: что ты сделаешь, если я всё-таки не поддамся на твои уговоры, фон Шеллендорф?
Да что же мне делать, милая. Не буду же я причинять вред тебе, с тобой сражаться, тебя калечить - ради этой смерти. Не так многого она стоит, пустая, слепая, смерь-облегчение, которую зовут, которую уже не боятся. Тихо, беззвучно, в больничной постели. Скучная смерть, - он пожимает плечами.
- Да, твое место тебе тоже дорого, где еще собрано сразу столько волшебников, готовых вот-вот перейти последний рубеж, не так ли?
Хельга поднимается на ноги.  Вытягивается между ним и постелью Краузе, так напряжена, что делается больше, чем есть, будто в самом деле смогла бы остановить Йоля.
Я все силы положу на то, чтобы удержать его.
- Твоих сил не хватит, - отвечает он, спокойно и взвешенно, - Опасная самоуверенность, Хельга. Не удержишь.
Ты можешь прийти, когда я закончу, когда все варианты лечения будут испробованы, - тело Краузе за её спиной наливается напряжением ужаса.
Парню прекрасно понятно, что она подразумевает под методами лечения.
Йоль нависает над ней непринуждённо - она совсем невысокая, где ей закрыть от него свою жертву. Тут смертью разит, он даже дышать начинает глубже, медленнее, чувствуя, как изнутри прорастает колючая жажда, готовая взорваться вожделением, запятнать разум.
Тогда заберешь.
Напряжение в теле Краузе, застыв вытянутой струной, вдруг срывается, и Йоль почти слышит, как в звоне оборванной этой струны спотыкается, падает его сердце, заходится в отчаянной мерцающей фибрилляции.
- Гляди, - шепчет Йоль, кивая на пациента, - Сейчас концы отдаст, - и склоняет голову набок, отзеркаливая движение Хельги, пальцами с ладони стирая желание броситься к постели и реанимировать изуродованное существо, похожее на человека уже лишь отчасти.
Вместо этого тянется к следящему артефакту и обрывает серебристые волокна, протянутые к груди бедняги.
А то понабегут сейчас.
И всё-таки скучная смерть.

- Давай придумаем ему смерть поинтереснее? Давай... вместе?

+2

8

— Как память, — шелестит голос Аденауэр, повторяя слова юноши. Ему нужна память Краузе? Хельга внутренне содрогается от этой мысли, там, в измученном разуме ублюдка много всего хранится такого, что сама она хотела бы забыть. Много боли, мучений, стонов и захлебывающихся криков. Ее боли и, наверное, других женщин, которых Краузе счел подходящими для себя жертвами, беспомощными и слабыми. Хельга была такой, теперь нет. Теперь у нее множество знаний и умений, благодаря которым она сама — воплощение боли для других. Для Краузе в первую очередь, ведь последние две недели именно он был смыслом ее жизни. Месть ему. Все то что сделала с ним Аденауэр и близко еще не выровняло чашу весов с тем, что сделал он.
Поэтому Хельга не даст ему уйти раньше времени. Смерть его длит уже четырнадцать дней и не намерена на этом останавливаться. Пока не уравновесит эти чаши.
Она вздыхает и улыбается, едва изогнув кверху краешки губ. Вера. Нет, не она, настойчивость — вот правильное слово. А фон Шеллендорф все убедить ее пытается, что она не права, что слишком самоуверенна.
Хельга вопросительно приподнимает брови до того, как вопрос свой задать.
— Ты, верно, лучше меня знаешь на что мне хватит сил, а на что нет?
Не нравится ей это ощущение, рыжий нависает над ней. Загоняет ее на доли секунды во время, когда она была маленькой и слабой, когда была жертвой, но она стряхивает с себя это ощущение. Он выше нее, и только, по силе волшебники могут быть равны, а может Хельга и сильнее, беспринципнее, во всяком случае, — точно. Палочка в ее белых пальцах, держится легко, точно не инструмент причинения страданий, коим был только что, а скажем, смычок или кисть. Аденауэр нравится это сравнение, то что делает она тоже в некотором роде искусство. В очень узком смысле этого слова.
Вздох облегчения за ее спиной обрывает ее собственный. Шепот Йоля точно заключительные ноты симфонии, что она исполняла все эти дни, обрушивает на нее невыносимую, болезненную тишину.
Отворачивается, палочку приставив к груди Краузе. Про фон Шеллендорфа она не забыла, но с ним разберется еще, успеет, главное Краузе вернуть. Ладонь узкую и хрупкую, но сильную кладет на грудь ублюдка. Трепещет в последних агональных попытках уцепиться за жизнь сердечная мышца. Губы волшебницы беззвучно произносят заклинания, те срываются голубым светом с кончика палочки и проникают в тело Краузе, сердце его обволакивают, цепями его оковывают новыми, другой конец которых в ее руке. Снова и снова.
Под пальцами Хельги сердце замирает почти на целую минуту. Замирает и сама Хельга. Затем сильный толчок с внутренней стороны реберной клетки возвещает ей — усилия ее увенчаны успехом. Не выказывает она внешне ни радости своей исступленной, ни беспокойства. Холодная и ровная будто вода под ледяной коркой зимнего озера она обращает свое внимание на инородное в комнате — гостя из отделения волшебных вирусов.
— Убедился?
Почти целую минуту Краузе был мертв, но Аденауэр его вернула. Снова.
Однако минута — слишком долго, вначале это был вопрос лишь нескольких секунд, затем десятков секунд. В своем путешествии по ту сторону, не подконтрольном Хельге, Краузе вскоре действительно может пересечь черту, нить оборвать, которой волшебница привязала его к себе и жизни.
Она снова долго молчит, глядя на Йоля. Возможно, ей надо смириться и признать — в его словах есть смысл, который она отрицала, ослепшая в ненависти своей к лежащему на постели полутрупу. Возможно, ей стоит устроить грандиозный финал для Краузе, апофеоз его пребывания на больничной койки и его жалкой тараканьей жизни в целом.
Чем дальше с каждым разом Краузе будет уходить, тем меньше его останется здесь, с нею. Что там говорил рыжий про баклажан на костре? Костер? Кажется, Хельга уже придумала.
— У меня есть одна мысль, - говорит она тихо, сменив гнев на милость. Следом и голос сменился с сыпучего и шершавого на плавный, водный, гладкий подобно текучему шелку. Для мысли ее ей требуется помощник, самой ей не справиться, не вытащить Краузе из больничных стен. И помощник явился к ней сам. — Но она невыполнима в здешних условиях. Поможешь мне вытащить его из госпиталя так, чтобы комар носа не подточил, и я отдам тебе его смерть. Или память о ней. Идет?
Она перекладывает палочку в левую руку, а правую протягивает рыжему для рукопожатия, скрепляющего сделку.

Отредактировано Helga Adenauer (2021-02-04 01:17:26)

+2

9

Йоль улыбается.
Занимательнейшее зрелище представляет собой Аденауэр, вытаскивающая Краузе с того света. Замерев, дыша тихо и медленно, почти не моргая, потускнев будто даже, Йоль наблюдает за ней, за её сияющей ненавистью, за безоглядным её самоотверженным желанием причинить боль. Он не видел такого прежде и не уверен, что увидит ещё раз. Это не то воспоминание, которое станет блюдом, сравнимым по изысканности с чужими смертями, но всё же, пожалуй, он ещё вспомнит о ней.
- Убедился?
- Да, - усмехается Йоль, щурясь точно сытый низл, - Убедился в том, что он обречён.
Хельга невозмутима, бледна и морозна что стылое поле, обласканное метелью. Но её способность прятать эмоции, которую не стирает в ничто симпатическая нервная система, - повезло, вот была бы ты рыжая, детка, ты сейчас вся шла бы свекольными пятнами, - тут не сыграет свой бенефис: смотри спокойно и сдержанно, рыдай, заламывая руки, - всё одно, Краузе не жилец, и они оба это понимают.
Йоль не двигается, наблюдает за Хельгой: рыжая ящерица, пропыленная пустыней, скучная статуя, в которой живы одни только глаза.
У меня есть одна мысль, - что-то просачивается в её голос.
Что-то падает в его глаза, растворяется, усиливая прозрачность их и пронзительность.
- Мысль, - повторяет фон Шеллендорф, терпеливо, сдержанно кивнув, точно профессор, принимающий экзамен у не самой блестящей ученицы, но всё же надеющийся услышать достойный ответ, заслуживающий высокой оценки.
Но она невыполнима в здешних условиях.
Ага.
В улыбку Йоль прокрадывается пушистым низлом предвкушение, и в мягких лапах его спрятаны колючки - предвкушение его злое и предвкушает он плохое, больное, неправильное... для кого-то другого.
Не имеет значения: он, кажется, нашёл с Хельгой общий язык. А если не нашёл - он определённо на верном пути.
- Отвратительные условия, - кивает ещё раз с ещё одной, новой, металлической усмешкой.
- Поможешь мне вытащить его из госпиталя так, чтобы комар носа не подточил, и я отдам тебе его смерть. Или память о ней. Идет?
- Идёт, - без колебаний соглашается Йоль, сжимает в ладони узкую руку Аденауэр - и нет, никакого обмана нет в этой руке, пусть какой-нибудь влюблённый в грустные её глаза поэт заявил бы, что нельзя заподозрить сердитой безжалостной силы в этой руке.
Очень даже льзя.
Йоль пожимает руку убийцы и на сто процентов в этом уверен. У него нюх на смерть, - разве не прямым следствием стало развитие нюха на убийц?
- Ты понимаешь, что нам придётся вернуть его обратно? - спрашивает скорей не потому, что в самом деле сомневается, что она понимает.
Скорей подчёркивает, что его это понимание тоже не обошло.
- Я заколдую следящий артефакт, - говорит Йоль - совсем иным, деловым тоном, - Я тут не мастер, но на пару часов моей волшбы хватит. А ты... сможешь превратить Краузе во что-нибудь маленькое? - Йоль пожимает плечами, - Черепаха... птица... лягушка. Что-нибудь, то влезет в карман. Тащить эту тушу через проходную - весьма рисковая затея, даже ночью.
Бедолага приходит в себя и, видимо, успевает уловить окончание его фразы - от постели веет страхом, тело вновь прошивает горячее напряжение.
- Расслабься - косится Йоль на Краузе, возясь с артефактом, - Расслабься и получай удовольствие. Умирать очень здорово. Мне вот понравилось.

+2

10

Хельга вздыхает. Точно целитель-стажер снова что-то несуразное говорит. Она если не убеждена, то в шаге от убеждения в правоте его слов, но признавать не желает. Не то что юнцу из отделения магических вирусов, но и самой себе.
— Обречен он был с самого поступления в госпиталь, — шелестит она. Судьба так распорядилась, что Краузе именно в ее смену попал в больницу, этим она ставила большую жирную точку на жалкой его жизни. Но попади он в подопечные к кому-нибудь другому из ее коллег, Хельга все равно нашла бы способ до него добраться. Слишком много ненависти, ярости в ней гнездилось, им не хватало места в тонком ее теле, и выход был лишь один — в мести, в боли. Причинив ее Краузе целый океан, Хельга целый день потом могла дышать свободно, до новой встречи со своим пациентом.
Аденауэр задерживается взглядом на нечаянном своем соучастнике, на рыжем пятне ослепительном в своей яркости. Слишком легко согласился на ее условия. Так нужна ему смерть незнакомого пациента?
В любом случае брать в помощники столь приметного юношу не слишком удачная идея. Отступать, однако, поздно, ее ладонь уже в его прохладной руке, украшенной рябью карамельных, в тусклом освещении палаты, веснушек.
— Вернем, — пожимает плечами Аденауэр, — запакуем и сдадим в морг. Вскрывать его не станут, и так известна причина смерти, а хоронить в открытом гробу вот это… сомневаюсь, что здесь помогут какие-либо маскирующие чары.
Хельга распрямляет спину, а это оказывается приятно, обсуждать вскрытие трупа и похороны человека, который все это слышит. Дополнительный бонус к истязаниям. Дополнительные капли в чашу справедливости.
Краузе придя в себя, застает часть разговора целителей.
Предложение Йоля приводит ее в недоумение.
Неопытность в качестве целителя фон Шеллендорфа на ее взгляд просвечивает. Масса академических знаний и неумение приложить их в реальной жизни. Хельге хочется закатить глаза, но это значило бы проявить эмоции. Она, примерившая на себя облик Снежной Королевы много лет назад, ни за что с ним не расстанется. Так проще ей, так непонятнее для окружающих, а Хельга никому не собирается облегчать жизнь.
— Ты сам только что говорил, что Краузе вот-вот сдохнет, — замечает девушка, она собирает каштановые волосы в пучок, чтобы не мешались во время похищения пациента. — Так с чего решил, что он перенесет трансфигурацию? Я то могу, если тебе улыбается, после всего, достать из кармана дохлую черепаху, птицу или лягушку. Вряд ли у кого-то из этих тварей достаточно мозгов чтобы свою смерть запомнить, — она выделяет последнее слово. Волшебная палочка девушки, нацеленная на грудь Краузе, испускает несколько серебристых вспышек, усиливая чары, которыми она заставляет тело своего врага функционировать. Кастует почти безотчетно, придумывая как им вытащить Краузе незаметно для служащих госпиталя.
— Дезилюминационные чары, заклинание левитации и человек, который будет отвлекать охрану, пока я буду вытаскивать эту тушу через проходную. – Многозначительный взгляд на рыжего, поясняющий, кто будет человеком отвлекающим охрану.
Аденауэр накладывает перечисленные ею заклятия на Краузе, прислушиваясь к воодушевленной болтовне Йоля.
Понравилось умирать?
Память ее отлистывает страницы жизни назад, воскрешая воспоминания из больничного крыла в Дурмстранге, где она залечивала раны после занятий по боевой магии. Хельга на них не щадила никого и в первую очередь себя саму, поэтому с завидной регулярностью там объявлялась. В один из таких визитов она поняла, что ей следует стать целителем, ведь исцелять переломы и раны зачастую не менее болезненно, чем их наносить, а иногда и более.
Фон Шеллендорф в больничном крыле провалялся долго, но его держали в отдельном помещении. Куда других студентов не пускали, во избежание распространения инфекции, но Хельга по недосмотру целителей умудрилась заглянуть.
Память показывает ей изображение кровавых простыней, белого тщедушного тела под ними, и разводы алого на лице, вокруг губ и носа. Тогда медные его волосы были спутанными и тусклыми, точно на старой выцветшей фотографии, а веснушки серыми кратерами казались на бескровном лице и сморщенных от обезвоживания руках.
По всем канонам он должен был умереть.
Что ж, видимо и умер.
— Готов?
Хельга поводит головой, вдыхает, прежде чем Йоль раскрывает дверь в коридор, такой же слабо освещенный, чтобы не тревожить пациентов. Лестницы, коридоры, снова лестницы. Пришлось несколько раз задержаться, чтобы пропустить спешащих куда-то целителей и сестер. Но своего они добились, только на первом этаже, у выхода оставалось преодолеть последнюю преграду на пути к феерической по уровню боли кончине господина Краузе.

+2

11

Хельга ладно умеет в Снежную Королеву. На ничего не выражающем лице печальные глаза - ну что же, есть разные люди, разные роли. Кого-то такой безупречный комплект смутит, кого-то озадачит, кого-то испугает, кому-то внушит любовь. В Йоле - пробуждает сдержанное любопытство.
Куда менее сдержанное любопытство пробуждает в нём приближение чужой смерти, но едва ли разница велика: Краузе страдания его практически с ума свели, не много толку в такой смерти.
Ты сам только что говорил, что Краузе вот-вот сдохнет, — резонно колет Йоля Аденауэр, рассчётливо и хлёстко еловой веткой мимо лица, — Так с чего решил, что он перенесет трансфигурацию?
Он мог бы смутиться - может и смутился бы, стегни она посильней. Но смущаться он почти уже разучился. Это чувство осело  кровавой взвесью где-то далеко в прошлом, там, где колебалось у него внутри что-то странное, точно растение, подсаженное в сад его кем-то чужим, пока он не видел. Что-то, что не могло вырасти там само - не та почва, не то солнце, ветры не те.
- Да, в самом деле, - пожимает он снова плечами, подумав с пару мгновений, - Ты права, - и приподнимает бровь, улыбаясь остро и как-то будто по-звериному, сообразив, что миссию по отвлечению охраны она оставляет ему, - О, ну ты весьма высокого мнения о моих актёрских способностях, миледи зимушка, - усмехается, хмурится.
Размышляет. Пролистывает варианты, выбирая рассеянно, почти наугад: не самый эффективный, не самый неожиданный, выбирает самый простой и обычный и, выйдя в пятно света перед широким парадным выходом, ведущим в затканный тьмой сквер в тусклом сиянии гирлянд волшебных огней, останавливается прямо в пересечении взглядов дежурных. "Охрана" здесь, в ночном Мюнхенском госпитале, - контингент маловоинственный, но очень серьёзно относящийся к нарушениям. И он, Йоль фон Шеллендорф, был для них всегда смазанным ржавым пятном беспроблемности, ровно до настоящего момента, когда, встав перед ними во весь рост, суёт в рот толстую самокрутку и поджигает волшебной палочкой.
Остаточным жестом он погружает коридор за своей спиной во мглу, но фольговый багрянец его самокрутки достаточно ярок, чтоб притянуть сюда пару сотен самых толстых мотыльков и уж двоих дежурных в зелёной форме - так точно.
Дым вонючий как преисподняя, у Йоля у самого слезятся глаза, когда он путается в медных ресницах, царапает их, насмешник.
- Шеллендорф? - Хирш вырастает прямо рядом с ним, и по утиному лицу недоумение расползается кляксой, прежде чем вспыхнуть гневным отвращением, - Что с тобой, парень, немедленно погаси.
- А? - вздрагивает Йоль, приподнимая брови, и приветливо, устало улыбается, выдыхая ядовитое облако в лицо Хиршу, - герр Хирш, здравствуйте, как дежурство? - ничего ведь не происходит, правда, чего вы всполошились? - День тяжелый был, а впереди ночь ещё.
Хирш стоит спиной к коридору, где по прикидам Йоля достаточно места, чтоб Хельга прошла даже с двумя Краузе. Но лучше увести Хирша к стойке, тем более там уже наливается кровью физиономия Мейера.
Мейер не тратит времени на разговоры - движением палочки он не гасит самокрутку в пальцах Йоля, он её надвое рассекает и снимает кожу с указательного заодно.
Больно.
Йоль морщится и неудержимо краснеет - но это как раз вовремя, это можно выдать за смущение.
- Ты понимаешь, малец, что за такие вещи можно вылететь из госпиталя? - булькает Мейер.
Хирш молча кивает.
- Извините, Зигфрида ради, - бормочет Йоль, отряхивая ладони об халат, оставляя раненым пальцем кровавые разводы, - У меня голова кругом идёт, вообразилось, что на улице уже стою.
Мейер щурит слезящиеся глаза, перегибается через стойку и сгребает в кулак воротник халата стажёра.
- Голову твою я тебе сейчас просто скручу, понял, мальчик? И не посмотрю, кто ты там, Шеллендорф или Гриндевальд.
Дым воняет даже здесь.
По разумению Йоля, он вполне приятно оттеняет боль, смерть, безнадёжность и мелиссу, которой тут пропитаны стены. Если только в глаза не будет попадать.
- Проваливай на улицу и там хоть задохнись в своей пакости, а здесь если увижу ещё раз, если даже дымовуху твою просто унюхаю, - отволоку тебя к главному целителю за шиворот. Беда с вами, баронские дети, или кто ты там. Лучше б вас не танцам учили, а пониманию, что следует делать, а чего не следует.
Хирш и правда волочёт его к двери за шиворот и выталкивает в ноябрьскую промозглую ночь, как нашкодившего щенка.
По инерции, которую останавливать не было смысла, Йоль пробегает ещё метра три, прежде, чем остановиться и оглядеться в поисках Аденауэр.
Холод, безошибочно найдя рану на пальце, впивается в неё льдистыми хищными зубками, заставляя сжать руку в кулак и безотчётно спрятать в карман.
Выдохнув тёплый пар в свободную ладонь, Йоль щурится в тень под навесом у пандуса.
- Хельга?.. Гретель? - шепчет напевно, - Хлебных крошек не видать, как искать мне тебя, сестричка?

+2

12

Вонь стоит адская. Что даже на фарфоровом лице Хельги умеющий человек мог бы прочитать эмоции: отвращение и брезгливость. Она дожидается пока мерзким дымом затягивает часть помещения и неслышно проходит мимо Йоля и двух толстопузых охранников в темно-зеленой форме. Палочка нацелена на неясно различимый сверток в нескольких сантиметрах перед ней.
Пока фон Шеллендорф изображал из себя клоуна, Хельга беспрепятственно покинула узкий коридор и холл госпиталя. Прохладная ноябрьская ночь встречает ее запахом мороза, свежестью. И отсутствием вони от сигары рыжего. Молодая целительница плотнее запахивает свой халат. Холодно. Но не так как Краузе в одной больничной пижаме, чьи открытые раны и истерзанную кожу сейчас лижет шершавым языком мороз.
Выбравшись на волю, Хельга на минуту задумывается о том, чтобы бросить Йоля. Уйти одной с Краузе под наложенным на него чарами левитации и воплотить задуманное в одиночестве. Аденауэр самодостаточна, она индивидуалистка, из тех, кто четко отделяет своих от чужих, кто видом своим как бы говорит: смотри, но не подходи ближе и не трогай.
Зачем ей делиться своим скромным удовольствием убийства обидчика с кем-то. Сдать ее Йоль не сможет, иначе придется осветить и свое участие в этом спектакле, а оба охранника Шеллендорфа знали прекрасно, по фамилии его называли.
Хельга останавливается чуть в отдалении, в тени козырька, около служебного входа с узкой невысокой дверью. Через нее в морг доставляли тела тех, кто успел отправиться в мир иной раньше, прежде чем его доставили в клинику.
Он называет ее «сестричка». Хельга безотчетно сжимает зубы, так, что резче обрисовались скулы. Еще больше утверждаясь в идее бросить Йоля.
Сестрой она была тому, кто измывался над ней вместе с Краузе.
Воспоминания об одном человеке накладываются на воспоминания о другом, что сейчас полностью обессилен, безволен, в ее руках, кому она из-за своей непомерной злости, белой слепящей ярости, даже умереть не позволяет. Хельга крепко сжимает волшебную палочку. Что ей в рябом мальчишке? Он даже если захочет ей что-то сделать — не получится. Они не одного поля ягоды, хоть общее в них есть — большинство жизненных событий, людей, историй соскальзывают с них, не задевая. Точно гладкой коркой льда покрыты, скользкие.
По-разному. Она холодная. В нем есть еще что-то… теплится. Может быть найдется тот, кто в нем это разожжет или, наоборот, загасит, как загасили в Хельге ее брат и его приятели, вроде Краузе.
На ладони остаются следы от аккуратных полукружий ногтей, когда Аденауэр сжимает кулаки. Рассматривает их в тусклом свете уличного фонаря.
Ладонь, которая побывала в руке Йоля фон Шеллендорфа. Они договорились. Обменялись рукопожатием.
— Я здесь, — спустя минуту шепчет Хельга, привлекая внимание рыжего. Сделает вид будто хотела убедиться, что за ним никто не выйдет на улицу, если он спросит. Но он не спросит.
— Перехвати левитационные чары, — шепчет, когда парень подходит ближе. Освободившись от заклинания, она набрасывает на двоих согревающие чары, на себя и стажера, а затем ступает вдоль здания, не выходя из его тени к выходу. Высоким кованным воротам, ограничивающим территорию госпиталя, но выходят они не в них, чуть дальше будет калитка, за ветвями терновых кустов уже сиротливо облетевших.
Больница, как и положено, находится рядом с природными насаждениями. Одни назовут это парком, другие лесом, но суть одна — много деревьев, вид которых помогает выздоравливающим. Там их окружает мрак, окутывая черным шелком и безопасностью.
— Насколько хорошо ты знаешь прилегающие к госпиталю территории? — спрашивает уже громче, но не нарушает окружающей атмосферы таинственности. — По ту сторону парка заброшенное здание бывшей фабрики, по ее поводу уже лет тридцать судятся два семейства, а она все стоит и ветшает.

+2

13

Она где-то там, в тени, и он даже видит её: сплетение теней, в которых неверный свет путается и гаснет, задыхаясь. Она молчит: кажется, долго. Думает отказать.
Он тоже думает. Здесь холодно, а ощущение близящейся смерти сдуло, смело напрочь разговорами, дымом, болью в кончике пальца. Всё стало обычным и живым, атмосфера, что пробуждала у него внутри это необоримое тёмное хищное, разрушена. Сейчас он просто стажёр, который не особенно заинтересован в предмете своей стажировки, просто человек, и тень от фигуры его, падающая на землю, не гуще любой другой тени - просто тень. Он лишь помнит - цепкая его память ничего не отпускает легко, - помнит, что он хотел этого, помнит, как щекотала любопытством загадочная Аденауэр: под одним углом кажется открытой книгой, читай, да скучно, всё там предсказуемо, - под иным предстаёт сложным узором петель, узлов и шипов, сквозь которые не продерёшься, не оцарапавшись, не поранившись до крови.
Йоль ёжится, обхватывая плечи зябкими ладонями, от нечего делать считает про себя: раз, два, три, четыре, пять...
- Я здесь.
- Если б досчитал до семи, ушёл бы, - сообщает Йоль, подходя к ней и скорбной её ноше.
Он не прямолинейный, он как вода: принимает форму сосуда, ложится в любое русло. Это русло течёт прямо и ровно, и он таков. Послушно перехватывает он её левитационные чары, чуть вздёргивает брови, ощутив, как мало осталось веса в теле взрослого мужчины. Потерял едва не половину, должно быть, всё в её пропасть упало.
Тепло её магии, легшее на плечи тонким одеялом, укрывает от холода, но не согревает. Такое тепло творит она, из снега вылепленная. Идёт мимо терновых кустов, голые шипастые ветви вплетаются в образ её и даже странно, что не врастают - неподвижными остаются, провожая её, прошедшую. Ступая неслышно следом, Йоль касается шипов кончиками пальцев, невесомо, позволяя уколам быть ощутимыми, но боли не причинять. Лунный свет, слабый, размешанный в свете редких фонарей, стекает по плечам Аденауэр на голую унылую землю, пересыпанную жухлой травой да палыми листьями. До границы маглоотталкивающих чар остаётся совсем немного идти, и здание больницы за спиной вскрывается характерной рябью, - Йоль это видит, мельком обернувшись, прежде, чем войти под сень деревьев. Здесь света совсем мало: падая, цепляется он за жадные голые ветви деревьев, рвётся клочьями, повисает на них, до земли почти не достаёт.
Насколько хорошо ты знаешь прилегающие к госпиталю территории?
- Плохо, - пожимает он плечами, оглядываясь, - Не склонен к прогулкам, по мне тут уныло и безрадостно. Лес вокруг моего поместья куда симпатичнее.
По ту сторону парка заброшенное здание бывшей фабрики, - перебивает Хельга, давая понять, что не испытывает интереса к лесам Шеллендорфов, - По ее поводу уже лет тридцать судятся два семейства, а она все стоит и ветшает.
- Почему бы нет, - снова пожимает плечами Йоль, - оглядываясь на Краузе, - Недалеко идти? Как бы наш друг от холода не окочурился... - он смотрит на беднягу с сомнением.
Между деревьев нести горизонтально левитируемое тело - задача не из простых, требует сосредоточенности или уверенности в дороге, хорошего её знания, не то побьёшь ношу о стволы.
- Ты хорошо знаешь дорогу? Я могу понести его на руках. Если выдержит.

+2

14

Она отвечает взглядом, стеклянно-прозрачным, безразличным. Ушел бы — скатертью дорога. Хельга может сделать все сама, она с удовольствием сделала бы все сама и все удовлетворение от свершенного юной целительницей акта возмездия впитала бы в себя, в кожу, в поры, в ткани: в мышцы, кости, органы — она пропиталась бы им насквозь, обновленная точно после ванны из крови девственниц, вышла бы навстречу миру. И не было бы нужды делиться с рыжим.
Они договорились, и Аденауэр не может нарушить данное ею слово, зато охотно позволила бы его нарушить стажеру. Он при этом даже не упал бы в ее глазах. Собственно, лишь потому, что в них он и не поднимался. Просто исчез бы, как картинка на перевернутой странице. Ходил бы по коридорам клиники неуместным, ослепительным до боли, ярким пятном, в компании других стажеров и ординатора, обедал бы в кафе, заполнял бы медицинскую документацию у стойки медиведьм. Стал бы одним из сотен коллег госпиталя, кто ежедневно трудится рядом с Хельгой. Рядом, но не дотянуться, будто она от остальных толстым слоем стекла отгорожена.
А теперь эта перепалка в палате, эта прогулка под ноябрьским ночным небом точно крючьями нестерпимо рыжего цвета вцепляются в ее чистую белизну. Хельга поводит плечами, не от холода, а, как если бы хотела что-то с них стряхнуть. Люди на судьбах оставляют след, поэтому она людей не подпускает. Хватит с нее следов, годы ушли, чтобы избавиться от прошлых, и спрятать те, которые никак не стираются даже местью. Спрятать те, что появляются от людей, кто близок сейчас, слишком близок, до брезгливости, до тошноты.
Она задумывается на несколько мгновений о том, кто ждет ее дома, освободившись от ноши и чар левитации, может себе позволить, но Йоль своими лесами ее возвращает. Ей не интересно, она оценивает, сколько стоит информация о так удобно расположенном здании заброшенной фабрики и не зря ли она делится ею со стажером. Другого места для ее плана к сожалению, не найти.
Крика-то будет.
— Не далеко, — свежевыпавшим сухим снегом хрустит ее голос. С сомнением она смотрит на тело в больничной пижаме, к которому так и льнет ноябрьскийх холод. — Ничего, пусть взбодрится напоследок. — Добавляет Аденауэр. Если они решили закончить путь господина Краузе на этой земле, небольшое переохлаждение ему не повредит. Особенно перед тем, что ждет впереди.
Хельга глубоко вдыхает морозный воздух. Он приятно царапает гортань и легкие, наполняет ее предвкушением.
— Если тебе не противно прикасаться к этому — неси. – Хельга пожимает плечами.
Они идут сквозь лес. Хельга чуть впереди, Шеллендорф и его ноша за ней. Женщина двигается плавно, но уверенно, поворачивает на нужную тропинку, не сбавляя размеренного темпа шага. Выходит, к высокой ограде. Изящный, точно приветственный взмах саблей в клубе фехтования, жест открывает невидимый сперва проход на территорию. Земля между ветхими зданиями усыпана обломками чего-то неразличимого в темноте, там же проросли деревья и кустарники, их Аденауэр обходит. Она услугами этого места пользуется порой в целях, о которых юному будущему целителю лучше не знать, для его же безопасности.
— Клади туда, — новый жест, направляющий в темноту. Там длинный, размером с сам цех, металлический стол, но Шеллендорфу его не видно, пока целительница не зажигает свет на кончике своей волшебной палочки. Здесь под защитой стен красного кирпича уже можно, здесь они себя не выдадут.
С кончика ее палочки срывается круг света, почти прозрачного белого цвета, тонкого, ледяного, скатывающегося к голубому, как цвет только что народившихся звезд.
— Здесь когда-то изготавливали кирпичи, -  рассказывает Хельга направляясь в сторону от спутника, уверенная, однако, он пойдет за ней, — здесь есть отличнейшие печи, которые подойдут для нашей цели.
Очередной взмах и в одной из печей вспыхивает пламя. Такое же острое, жаркое, до льдистости, и голодное как свет от ее палочки. Она шлет в жерло еще заклинание и еще, усиливая огонь. Нет, Краузе быстрая смерть в огне не грозит, но до начала конца печь следует нагреть, иначе какое веселье, измученный до крайности он может свариться как лягушка в кипятке, если нагревать постепенно.
— Как ты извлекаешь воспоминания? – не оборачиваясь к рыжему спрашивает Хельга. — В какой момент, нужен ли для этого физический контакт?
Свои действия им заранее нужно согласовать, если каждый хочет получить свое.

Отредактировано Helga Adenauer (2021-02-04 01:19:19)

+2

15

Йоль улыбается: ему не противно. Он, кажется, ни разу и не сталкивался с этим «противно» — дивное словечко с закреплённым значением, похожее на элемент игры. Из числа тех, что игрой для него и остаются, знакомые, понятные, но не настоящие. Было бы скучно, если б такими являлись они и для всех прочих, да и забыли бы эти слова, но нет — для многих вокруг всё взаправду.
Взаправду необъяснимую неприязнь чувствуют они, прикасаясь к чему-то.
Он мог бы ещё довольно чётко понять, чем неприятны прикосновения к склизкому, к вязкому, к липкому.
Чем неприятно касаться живого ещё тела в больничной рубашке?
Йоль в отношении Краузе неприязни не испытывает: он его просто не знает. Должно быть, у Аденауэр есть причины его ненавидеть, есть причины желать ему столько боли, сколько она причинила. Так долго.
Так долго она пасла его на узком выступе над пропастью, скармливая ему его собственную смерть, но не давая наесться досыта. Не отпускала.
Что за густая, что за дивная тьма клубится в глубине её остро глядящих зрачков, что породила такую ненависть? Она могла бы показаться пустой, эта фарфоровая кукла с грустными глазами, но разве назвать пустотой эту тяжёлую темень?
Тяжесть тела, ложащегося в его руки, отчётлива. Веса Краузе потерял немало, но всё же Йоль нечасто поднимает что-то тяжелее стула, и даже тот вес, что остался, для него весьма ощутим и серьёзен. Этот вес, приняв к своему собственному, уравновесив к центру тяжести, вслушиваясь в изгиб собственного позвоночника, стремящегося с непривычки задеревенеть, Йоль несет осторожно, неторопливо, вынужденный контролировать движения, которые обычно не контролирует. Проходит несколько минут, прежде, чем, всё же привыкнув, он отпускает этот контроль и позволяет себе наблюдать дорогу, наблюдать распрямлённые плечи Аденауэр в пелерине лунного света, кружевного от теней редкой, почти уже облетевшей листвы, чувствовать жизнь, теплящуюся ещё в его руках.
Жизнь, которую вскоре отнимут у него на глазах.
Воспоминание о расставании с которой он заберёт себе.
Йоль ничего об этой жизни не знает, но чувствует: не та, которую хотел бы жить он. Он, впрочем, не хотел бы жить никакую иную кроме своей собственной. Но это не важно. Когда речь заходит о смерти, любая жизнь обретает пряную остроту, которую приятно ощутить на кончике языка, покатать по нёбу, проглотить, чувствуя обжигающее тепло, растекающееся в груди, обрывающееся стылым холодом бесконечной тьмы.
Мурашки горстью ссыпаются между лопаток, Йоль снова улыбается — своему предвкушению, — руки его удерживают Краузе почти с нежностью. Разве не заслужил человек толику тепла, пройдя через столько боли, стоя на пороге собственного конца?
Здесь когда-то изготавливали кирпичи, — поясняет Аденауэр, уходя к печам, провалы в тоннели которых зияют в мёртвом магическом свете отверстыми жадными пастями.
Ты собралась жаркое стряпать? — усмехается Йоль, отходя от стола, на мгновение задержав ладонь на груди их жертвы.
Смерти в огне у него ещё в коллекции нет. Но он не уверен, что это интересно.
Слишком больно.
Боль затмит ощущение обрыва жизненной нити. Замажет сажей. Впрочем, способен ли Краузе осознавать такую боль после всего, через что успел пройти? Каково это будет ему?
Как ты извлекаешь воспоминания? — не оборачиваясь к нему, спрашивает Хельга. — В какой момент, нужен ли для этого физический контакт?
Йоль хмурится, глядя невидяще в провал зажжённой ею печи. Жадный оранжевый свет в глубине дразнит его.
Сможет ли он заполучить воспоминание после смерти в огне? Мозг может оказаться чересчур повреждён, чтобы сохранилось хоть что-то.
Не больше семи минут после смерти мозга, — отвечает он механически, — Физический контакт палочки с виском, как и всегда при извлечении воспоминаний, — обернувшись к Аденауэр, он приподнимает бровь со скепсисом, — Огонь это любопытно, но сохранится ли воспоминание в том айнтопфе, что окажется в его черепе после этих жарких объятий?

Отредактировано Geol von Schellendorff (2021-02-23 14:08:10)

+3

16

- Вроде того, - задумчиво отвечает Хельга, всматриваясь в жаркое, жадно потрескивающее пламя в печи. Отправить Краузе в огонь – перспектива очень заманчивая, но тело повредится настолько, что вернуть его в госпиталь в более или менее приличном виде не удастся. Да и смерть на вкус Хельги наступит слишком быстро. Она столько недель удерживала его на краю, обмотав невидимую цепь вокруг своих хрупких запястий, не для того, чтобы позволить мерзавцу соскочить в пропасть небытия так непозволительно скоро.
Она добавляет одно за другим еще несколько заклинаний, разжигая пламя в печи все сильнее, так что стенки ее пышут жаром. Раскаляются до той степени, что становятся почти прозрачными. Багрово-прозрачными, и становится видно, как  тени пляшут в огне свой погребальный танец. Жадные, предвкушающие бездну боли страданий и смерть.
Языки пламени лижут верхнюю часть печи, вырываются из голодной ее пасти.
Хельга манящими чарами привлекает к себе перевернутый металлический стол и несколько деревянных ящиков, складывая один на другой, наподобие лестницы. Подобрав подол платья, волшебница поднимается по этой импровизированной лестнице, так чтобы видеть крышу печи.
Жестом тонкой руки приглашает к себе рыжего стажера, здесь обоим места хватит с лихвой.
Чары левитации, повинуясь воле Аденауэр перемещают тело Краузе на раскаленную крышу печи для обжига кирпичей. За несколько сантиметров от поверхности пленник начинает двигаться, стараясь не допустить контакта. Но где там, он скованный собственным бессильным, переломанным десятки раз в разных местах телом, беспомощен точно младенец.
Но стоит ему коснуться раскаленной крыши, как просторный зал заполняет вопль. Громкий, на какой, Хельга уже и не думала что он способен.
Аденауэр переводит взгляд на Йоля, приподняв бровь, безмолвно спрашивая, сохранится ли воспоминание о такой смерти. Тут же отворачивается к Краузе, она ни секунды не желает пропустить из представления. Улыбка  ломает прямую линию ее сжатых губ.
- Это скорее яичница, - признает она. Слыша среди воплей будущего трупа и рева пламени как лопается кожа, покрывающаяся пузырями, которые тут же разрываются на глазах, как плавятся ткани, как вскипает кровь и жировая ткань расплавившись, вытекает на раскаленную докрасна поверхность весело шкварча.
Здесь Краузе не отравится дымом раньше времени, успеет прочувствовать на себе жаркие объятия приближающейся гибели и то, как все нервные окончания, что еще остались в его теле, сойдут с ума от боли, прежде чем прогореть и перестать чувствовать хоть что-нибудь.
В какой-то момент Хельг отмечает, что сердце Краузе начинает сдаваться, урежает свой бешеный ритм, бьется неровно. Она посылает еще заклятие и еще, новым витком обматывая невидимую цепь, держащую его здесь, вокруг запястья.
Еще рано, - думает. Она, Хельга, еще не готова.
Пламя отбрасывает тени на ее лицо, расцвечивая оранжевым и черным, подменяя привычную фарфоровую белизну. На Шеллендорфа она не смотрит, он возьмет свою часть надвигающейся смерти, когда настанет час. Но нынешнее представление только дня нее. Молодой целитель здесь гость, она хозяйка.
Крики Краузе постепенно стихают. Зал заполняет смрадный запах горящей плоти и новые чары Хельги уже не в силах удержать его здесь. Мужчина обессилел окончательно, каждая клетка его тела беззвучно молит о смерти.
- Можешь забирать, - обращается она к Йолю, взмахом палочки, одним коротким резким движением погасив огонь. Вымораживая стенки печи льдом. От перепада температуры они трескаются, готовые провалиться. – Защитные чары не забудь. – Говорит, не глядя на него, не может оторвать взгляда от Краузе, ловя каждый судорожный, агональный вздох. До тех пор, пока не наступает последний, и женщина теряет всякий интерес. Вот теперь она удовлетворена. Теперь она отомщена.

+2

17

Не в огне.
Она не хочет его сжечь.[lz]<nm><a href="https://explodingsnaps.mybb.ru/viewtopic.php?id=42#p1343">Йоль фон Шеллендорф</a>, 22</nm><lz>стажируется в Мюнхенском госпитале, потихонечку сталкивает в бездну задержавшихся на краю</lz>[/lz]
Хочет изжарить.
Йоль медлит, наблюдая за тем, как Аденауэр поднимается по импровизированной своей лестнице, медлит, хоть она и сделала приглашающий жест.
Ему нужно семь минут после смерти, он вполне успеет подняться и когда всё уже будет кончено. Ему никогда не нравилось наблюдать за тем, как кто-то страдает. Воспоминание о смерти имело смысл, извлечённое из памяти того, кто умер. Того, кто видел и чувствовал всё сам. Мысли, которые приходили людям в голову в осознании конца, образ, который принимала смерть, заглядывающая им в глаза. Прикосновение небытия, узкая щель в неведомое - вот что ему нравилось. Вот, чего он искал, вот, что научился ценить, различать, классифицировать. Люди были похожи - очень, очень похожи, - но умирали обычно по-разному.
Крик Краузе, распластавшегося по поверхности до прозрачности раскалённой печи, раскалывает гул огня, кромсает застарелую тишь заброшенной фабрики. В нос шибает огнём и плесенью. Йоль морщится, подавляя порыв зажать уши, и ему чудится вдруг, что этот крик вещественен. Что он длится и длится, разрастается подобно пламени, неровно гудящему в печи. Что этот крик проникает ему в голову, проникает в тело, добирается до самых костей и вплавляется в них, чтобы вечно там жить.
Чтобы звучать в ушах в самый неподходящий момент.
Не нужно было приходить к Аденауэр. Не нужно было ей помогать, он зря в это вляпался, очень зря. Трясущимися руками Йоль шарит по карманам, вытягивает портсигар, суёт в зубы самокрутку, поджигает, дым втягивает рывком. И лишь вытащив самокрутку изо рта, закрыв глаза, голову запрокинув и медленно выдыхая носом, ощущает, как отпускают скрутившие его звериные когти.
Лишь теперь их осознаёт. Неподвижный, застоявшийся известковый воздух фабрики наполняет запах горелой плоти. этот запах тело воспринимает как аппетитный, и в осознании этом Йолю не жутко.
Страха он вообще не испытывает. То, что скрутило его, - не страх, скорее огромная, пустая и дикая неуютность. Затягиваясь вновь, он разворачивается на каблуках и смотрит, щурясь сквозь дым, наверх, туда, где застыла мрачная фигурка Аденауэр.
Она неподвижна, в изгибах и линиях стынет металлическое напряжение.
Йолю вовсе не хочется представлять, каково ей. Он знает, что всё равно не получится. Чужие страдания не были для него ценным товаром, вкус их был пресным, а порой - неприятно горьким, они пачкали, волновали, нервировали. На сочувствие в полной мере Йоль не был способен, но от садизма был далёк непоправимо и безнадёжно.
Крики Краузе стихают, Йоль чувствует, как где-то внутри него рождается холод. Слабый, едва уловимый, он неприятен. Чувство напоминает голод, но аппетита у него нет, несмотря на запах жареного, повисший в воздухе. Йоль со вкусом затягивается самокруткой, снова поднимая глаза на Хельгу.
- Можешь забирать, - произносит она и гасит огонь.
Стенки печи трескаются от перепада температуры: не видно, слышно. Пламя угасло и зал погрузился во мрак, к которому не сразу привыкнут глаза. Йоль опускает веки, ускоряя этот процесс.
Размышляет.
Эта смерть больше не кажется ему занятной, хотя полностью любопытства к ней он ещё не утратил. Тяжёлый запах горелой плоти рождает в груди отторжение. Чудовищная жестокость Аденауэр рождает отторжение. Но тьма, заволокшая фабрику, дым и лёгкое пряное головокружение - реакция организма на две выкуренные на голодный желудок самокрутки, - цементируют его спокойствие.
Воспоминание можно забрать и решить позже, оставлять его в коллекции или выбросить. В конце концов, Краузе мёртв.
И теперь ему определённо будет лучше, чем в последний месяц.
Укрепив "лестницу" чарами, Йоль наконец поднимается наверх - там уже пусто, Хельга покинула свой пъедестал.
Краузе мало похож на себя прежнего. Даже на того, кем был четверть часа назад.
- И как мы вернём это в госпиталь... - вздыхает Йоль, касаясь рытвин на виске трупа кончиком волшебной палочки.

Отредактировано Geol von Schellendorff (2021-04-08 16:54:11)

+3

18

Хельга гаснет. Когда умирает ее враг, мстительный огонь, которому позавидовал бы и истинный облик скандинавского бога хитрости и обмана Локи, гаснет. Он удовлетворен этот мстительный огонь. Гретхен же опустошена. Всякий раз, когда жертва тем или иным выдуманным ею образом отправляется за черту Хельгу накрывает отдачей. Мир приглушает краски, становится тусклее и тише, до тех пор, пока не вырисовывается новая жертва.
Аденауэр не из тех, кто может довольствоваться воспоминаниями о смерти. Ей нужно переживать ее снова и снова, в режиме реального времени, в режиме живого действия. Ей нужно заглянуть в глаза жертве, прокручивая кинжал, вонзенный в грудную клетку, плавно, тонко, аккурат между ребрами, так что кандидат на упокоение даже не сразу понимает, что что-то случилось. Нужно заглянуть в глаза в тот момент, когда кинжал, оборачиваясь в ее руке, костяную стружку соскребает с ребер. Когда руки заливает теплое, липкое, багряное. Когда недоумение сменяется понятием, страхом, цепляется за мелкие искорки надежды и гаснет, гаснет, гаснет, через мгновение погасив за собой и все удовольствие от содеянного для Аденауэр.
Ее бледное лицо снова облепляется черепками разбившейся было фарфоровой маски, глаза привычно делаются грустными, их выражение участливым, уголки губ опускаются книзу. Движения плавными, ровными, без эмоциональными. Гретхен вдыхает воздух, пропитанный запахом паленого тела, табака, древней пыли, лежащей здесь задолго до появления на свет любого из присутствующих в данный момент. И уже отсутствующих в принципе тоже.
Можно идти, возвращаться к своим обязанностям, делать вид, что ей не плевать, сдохнут ли ее пациенты или выживут. Интерес к Краузе исчезает одновременно с его жизнью. Хельга пожимает плечами.
— Теперь его можно трансфигурировать во что угодно и пронести назад в кармане, - Говорит она, вспоминая первоначальную идею Йоля. Без интереса она наблюдает как рыжий вытаскивает из головы мертвеца серебрящиеся воспоминания, перенося в заготовленный заранее сосуд. – Вернем его на место, через пару часов я объявлю время смерти, об осложнении проклятия и так далее. А ты отправишься заниматься своими делами, пасти новые смерти в стенах госпиталя и делать вид, что и слыхом не слыхивал ни о каких пациентах из отделения недугов от заклятий. Ты закончил?
Она спрашивает, чтобы убедиться и получив подтверждение, совершает несколько безмолвных пассов волшебной палочкой, обращая длинное, но отощавшее тело пациента в маленькую косточку. Взяв ее с остывшей печи Аденауэр вертит в руках, всматриваясь в слабом свете.
Одна из пястных костей. Им следует поторопиться с возвращением.
Дорога назад более чистая, она пропитана холодным вечерним воздухом и морозными нотками, в ней нет прежнего предвкушения мести и боли, азарта, нет бурлящей под кожей жестокой радости. У стен госпиталя снова идут в тени у самого строения, чтобы не попадаться на глаза.
— Я пойду вперед, - сообщает девушка, выглядывая в сторону центрального входа, — ты потом сам разберешься.
Не дожидается ответа, уходит, оставив солнечного фон Шеллендорфа за спиной. Не поблагодарив за помощь, не попрощавшись. Точно забыла о его присутствии, едва отвернулась. Аденауэр идет по гладким коридорам больницы, она плывет в тишине, заполнившей эти стены, вертя в руках маленькую человеческую косточку. Медиведьмы тихонько дремлют на своих постах, возле отделения интенсивной терапии слышны сигналы следящих артефактов, мерные, успокаивающие, возле палат слышно дыхание пациентов, тех кто во сне может получить отдых от своих болезней.
Сплошное спокойствие.
На фоне этой музыки тишины в ушах Хельги вновь и вновь звучит крик боли Краузе. Ее губы изгибаются в кривой усмешке. Нет, пожалуй, конкретно о его смерти девушке даже вспоминать будет приятно. Аденауэр входит в палату, кладет кость на постель, трансфигурирует обратно в человека, морщась от того как лопнувшие на его теле кровавые волдыри выплеснули свое содержимое на белые простыни. Счищает заклинанием, возвращает следящие за жизненными показателями артефакты на место и еще на два часа заколдовывает их на беззвучный режим. И уходит, чтобы через два часа появиться в этой палате только по зову сестер, когда пациента будет «уже не спасти».
Какая жалость.

Отредактировано Helga Adenauer (2021-04-09 22:26:29)

+2


Вы здесь » HP: Unfettered » Омут памяти » i think we're alone now